00:53   27 мая
Оперативники задержали в Московской области мужчину и женщину, похищавших деньги со счетов компаний с помощью фиктивных исков. Криминальная парочка, по информации правоохранителей, умыкнула около 20 миллионов рублей. А чтобы омолодиться и заодно уйти от преследования мужчина сделал пластическую операцию
папа в колыбели, Ростов-папа

Хождение по музыке блататы ростовской

Текст: Сергей Кисин Фото: nahalovka.ru
24.01.2019 00:00
1.8K
Уникальное исследование о корнях ростовского «базара» и его прочных связях с воровским арго позволит лучше понять коренного ростовчанина. Каторжные словечки теперь в ходу у всех – от мэра до зачуханного гопничка с Северного жилого массива. Какие же это слова? И чем Ростов-папа обогатил «музыку», «феню» и «шпанский говор»?

Ростов никогда не был городом-жлобом. Ему не нужна чужая слава. Если Одесса всегда претендовала на создание своеобразного «одесского языка», представляющего собой жуткий лингвистическо-синкретический бульон из двунадесяти наречий, говоров, диалектов, жаргонов, то Ростов куда скромнее. Тутошний русский язык – он просто русский, хоть в Варшаве матерком загни, хоть на Камчатке маму вспомни. «Непонятки» не случится, любой русопят оценит и поддержит. 

Но в этом океане «великого, могучего, правдивого и свободного» есть чисто ростовский донской ручеек. И касается он не только казачьей лексической яркости и страсти, но и чисто блатного, нахаловско-богатяновского журчания, которого нет ни у одного города мира. А в нем действительно без умелого толмача и Сатанаил ногу сломит. 

Однако, как говаривал философ Рене Декарт, «сначала давайте определимся в понятиях, чем избавим человечество от половины заблуждений». Есть смысл обсудить то, что сразу же бросается в глаза при контактах с представителями уголовного, фактически инопланетного мира. Точнее, то, что льется в уши. 

Особый интерес у многочисленных исследователей всегда вызывал особый специфический язык преступного сообщества, живущий параллельно с босяцкой субкультурой России на протяжении столетий. За это время отечественная уголовщина не только разродилась собственной парадигмой, но и выпестовала целую коммуникативную систему, позволявшую безошибочно определять собеседника по принципу «свой-чужой». Это характерно не только для народа-богоносца. Своим особым диалектом-арго обладали и средневековые французские бродяги-кокийяры, из среды которых вышел великий поэт Франсуа Вийон (у него есть даже несколько стихотворений на этом языке, до сих пор не расшифрованных), и греческие контрабандисты, и итальянские мафиози, и японские якудза. Профессиональный сленг, который не могли бы распознать чужие, имели члены средневековых цехов, мастеровые, торговцы, ростовщики, коннозаводчики-барышники, моряки, военные и др.

У писателя Рафаэлло Джованьоли в романе «Спартак» готовящие мятеж в Капуе гладиаторы общаются друг с другом на специфическом жаргоне, совершенно непонятном для непосвященных. У Виктора Гюго в романе «Отверженные» парижская банда «Петушиный час» сыпала такими загогулинами, что даже кокийярам не снилось: 

«Брюжон возразил запальчиво, но все так же тихо:

– Что ты там звонишь? Обойщик не мог плейтовать. Он штукарить не умеет, куда ему! Расстрочить свой балахон, подрать пеленки, скрутить шнурочек, продырявить заслонки, смастерить липу, отмычки, распилить железки, вывести шнурочек наружу, нырнуть, подрумяниться, – тут нужно быть жохом! Старикан этого не может, он не деловой парень!»

Сам Гюго уверял, что «арго – это язык тьмы». Той самой, откуда на свет божий выползают обитатели параллельного государства в государстве.

В полиции Пруссии в свое время было высказано пожелание «у всех мошенников разорвать барабанную перепонку в ухе», дабы те не могли общаться между собой на арго. В королевской берлинской тюрьме сидевшие на разных этажах в одиночках два поляка через перестукивание на арго умудрялись даже играть в шахматы. 

На Руси собственным языком пользовались новгородские разбойники-ушкуйники, распотешные скоморохи, суровые поволжские жгоны (валяльщики валенок), бродячие коробейники-офени. Последние, по одной из версий, как раз и дали название русской «фене». 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Знаменитый авантюрист и мошенник Василий Трахтенберг (в начале ХХ века продал французскому правительству несуществующие марокканские рудники), составитель толкового словаря «Блатная музыка», утверждал, что нашел в рукописях XVII века специфический шрифт офеней - особый «язык картавых проходимцев». Из него мы узнали, что «котюры скрыпы отвандают, поханя севрает шлякомова в рым, нидонять дрябку в бухарку, гируха филосы мурляет, клюжает и чупается». И всем офеням сразу понятно, что надо спешить, ибо «ребята ворота отворяют, хозяин зовет знакомого в дом, наливает водку в рюмку, хозяйка блины печет, подает и кланяется». А уж когда пройдет гулевище, надобно напомнить: «Масья, ропа кимат, полумеркоть, рыхло закуренщать ворыханы». И хозяйка, кряхтя, должна подниматься, понимая, что уже полночь, офенской братве пора убираться, пока не запели петухи. Шпион-послух может спокойно отдыхать, ни бельмеса в этом не понимая.

Как раз красочные офенские обороты и были положены в основу русского арго-фени, на которой сегодня «ботают» все – от школьницы до президента.

Впрочем, «феней» она стала уже в ХХ веке. А в эпоху Ваньки Каина и благородного разбойника Владимира Дубровского лихой люд не по «фене ботал», а «ходил по музыке». Свой профессиональный жаргон отечественная уголовщина ласково величала «байковым языком» или «музыкой». Они не разговаривали-беседовали-общались, а «ходили по музыке». 

У Всеволода Крестовского варнаки в притоне между собой договариваются о нападении: 

«Не дело, сват, городишь, – заметил на это благоразумный Викулыч. – С шарапом недолго и облопаться да за буграми сгореть. Лучше пообождать да попридержаться – по-тиху, по-сладку выследить зверя, а там – и пользуйся.

– А не лучше ль бы поживее? приткнуть чем ни попало – и баста!.. У меня фомка востер! – похвалился Гречка».


Иркутский острог. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

«Музыка» шлифовалась годами и видоизменялась вместе с великим-могучим-свободным-правдивым, включая в себя новые слова и обороты, распознаваемые лишь посвященными. Если обычная музыка людей объединяла, то блатная «музыка», напротив, сознательно отгораживала «мазурский мир» не только от полиции и их агентов, но и от остальных обывателей, ставя себя выше закона и вне общества. «Ходившие по музыке» уже не считали себя «богоносцами», а скорее представителями иной «религии». Её адепты предпочитали жить за счет того самого общества, от которого они дистанцировались, в том числе, с помощью лингвистического субстрата, круто замешанного на ингредиентах из цинизма, изворотливости, подлости, жадности, лютости. 

«Музыка» представляла из себя целую смесь из остроумных площадных и острожных терминов, в которых, по выражению дореволюционного исследователя блатной лексики Сергея Максимова, «столь обычная тюремным сидельцам озлобленность обнаруживается уже в полном блеске».

Офенская лексика включала в себя множество заимствований из других языков, умышленно переиначенных на максимально непонятный лад, в то время как «блатная музыка» строилась на использовании привычных слов в непривычном для них смысле. 

У профессиональных торговцев-офеней XVIIвека арифметический счет обозначался с заметным вкраплением популярных в тогдашней, привычной к византийскому влиянию России греческих слов: 1- екои, 2 – здю, 3 – стрём, 4 – кисера (по-гречески, тэсэра), 5 – пинда (по-гречески, пэндэ), 6 – шонда, 7 – сезюм, 8 – вондера, 9 – девера, 10 – декан (по-гречески, дека). 

У блещущих острожным остроумием мазуриков XIX века счет уже больше ассоциировался с визуальным рядом: «трека» – трехрублевая ассигнация, «синька» – пятирублевая, «канька» – копейка, «гроник» – грош, «трёшка» – три копейки, «пискарёк» – медный пятак, «жирманщик» – гривенник, «ламышник» – полтинник, «осюшник» – двугривенный, «жирма-беш» – четвертак, «царь» или «колесо» – целковый, «рыжик» – червонец, «сара» – полуимпериал, «капчук» – сторублевка, «косуля» – тысяча. 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Офени советовали: «Клёва капени по лауде», в то время как «музыканты» переводили «клёво наверни по чердаку». А мы с вами понимаем, что один варнак другому порекомендовал как следует жертве врезать по голове. 

Офени требовали: «еперь укаврюка чуху», мазурики шептали: «стырь у грача теплуху». И мы не сомневаемся, что предстоит кража шубы. 

Офени рекомендовали: «стрёма, хлизь в хаз, бо смакшунит кичуха», босяки шипели: «мокро, ухряй на хазу, а то сгоришь на киче (или на дядиной даче)». И урки пулей бросались прятаться по норам, дабы не угодить в каталажку.

«Хаз», «кича», «кругляк», «лох», «мудак» (одно из наименований мужика), «хрен», «бусать» (бухать), «шпынь» и др. перекочевали из офенского в воровской сленг за каких-то полтора столетия.

«Байковый язык» с середины XIXвека начал приходить в центральную Россию «из-за бугров» (Уральских гор), с арестантских рот, сибирской ссылки да сахалинской каторги. 

Отсидевший в 1850-1854 годах в Омском остроге Федор Достоевский познакомил широкую публику с языком кандальников в своих «Записках из Мертвого дома». Именно от него рафинированные отечественные нигилисты узнали об образе жизни целого пласта деклассированной прослойки общества. 

На презентованном Достоевским языке честных бродяг это называлось «служить у генерала Кукушкина». То есть, подобно лесной кукушке, скитаться по белу свету, не заморачиваясь отягощением себя детьми и домом. 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Через десять лет свет увидели «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского, где столичная «шпанская публика» являет миру просто жемчужины босяцкой речи, которых «не взять» без специального переводчика: «Вечор я было влопался, насилу фомкой отбился, да спасибо звонок поздравил каплюжника дождевиком» (вчера вечером я было попался да оборонился ломом, а мальчишка запустил в полицейского булыжником). 

Анархистствующий князь Петр Кропоткин, будучи в 60-х годах секретарем комиссии по подготовке реформы тюрем, писал в своей книге «Тюрьмы, ссылка и каторга в России»: «…из годового отчета Министерства Юстиции за 1876 год мы узнаем, что из 99964 лиц, арестованных в течение года, только 37159, т.е. 37%, могло быть привлечено к суду, и из них еще 12612 оправдано. Таким образом, более 75 тысяч человек было подвергнуто аресту и заключению в тюрьму без какого-либо основательного к тому повода; а из общего числа около 25 тысяч человек осужденных и превращенных в «преступников» большое количество (около 15%) мужчин и женщин просто нарушили установление о паспортах или какую-нибудь стеснительную меру нашего правительства».

Иными словами, за год 100 тысяч из 75 миллионов жителей Империи надолго, порой на годы, погружались в острожную атмосферу без всякого решения суда, где впитывали в себя не только нравы, но и «байковый язык» тамошней публики. 75 тысяч из них вернулись, если очень повезло, в течение года на волю и пустили «музыку» гулять по ушам своих земляков да соплеменников. Из года в год «музыкальные» пласты наслаивались на повседневную речь, врастая в нее, пуская корни и добавляя иноязычные ветви. 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Живший на Сахалине в 90-х годах XIXвека и исследовавший язык местных сидельцев Влас Дорошевич (некоторое время в начале ХХ века работал репортером в одной из ростовских газет «Приазовский край» с космическим на тот момент гонораром – 100 рублей за фельетон) писал: «У каторги есть много вещей, которых посторонним лицам знать не следует. Это и заставило её, для домашнего обихода, создать свой особый язык. Наречие интересное, оригинальное, создавшееся целыми поколениями каторжан, в нем часто отражается и миросозерцание и история каторги. От этого оригинального наречия веет то метким добродушным русским юмором, то цинизмом, отдает то слезами, то кровью». 

Систематизировать блатную «музыку» в России пытались неоднократно. Её первые «ноты» зазвучали со страниц автобиографии самого Ваньки Каина (издана в 70-х годах XVIII века). Знаменитый вор-расстрига объяснял читателям, что «брат нашего сукна отправлялся на черную работу, где мог пошевелить в кармане, а порой и попотчевать сырого гостинцем» (вор ходил на дело, обчищал карманы, но иногда мог жертве и врезать кистенем). Если дело срывалось, случалась «мелкая раструска, и брат рисковал угодить в немшоную в Стукаловом монастыре» (в случае опасности вор, «купец пропалых вещей», мог загреметь в застенок Тайной канцелярии). 

Его люди передавали в присутствии тюремщиков угодившим в «Стукалов монастырь» ворам-неудачникам: «Трека калач ела, стромык сверлюк страктирила». И узник понимал, что в переданном ему калаче спрятаны запеченные в тесте ключи, чтобы отомкнуть замок кандальной цепи.


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Ширмачи-карманники каиновской эпохи имели почти полторы сотни различных жаргонизмов. Ванькина «музыка» включала в себя лишь старославянские, финно-угорские, офенские, скоморошьи жаргонные «ноты». Множество диалектизмов потреблялись в различных регионах тогдашней России в обычной речи: «лярва» (харя на колядование), «на кой ляд» (апелляция к нечистой силе), «стерва» (дохлятина, падаль), «обапол» (вздорный человек), «огудина» (канат), «лататы» (побег), «локш» (неудача, провал), «крутить восьмерики» (жернова на мельнице), «туфта» (поддельный кусок мануфактуры), «фуфло» (мот, гуляка), «шуры-муры» (арестантские щи), «майдан», «бабки», «базлать», «ботать», «маякнуть» и многое другое.

По мере расширения Империи и включения в нее разных земель и народов в «музыку» вливались целые «октавы» еврейских («хавира», «хевра», «ксива», «параша», «хипеш», «хохма»), немецких («фарт», «бан» – вокзал, «райзен» – гастроль, «шоттенфеллер» – вор из ювелирных магазинов, «фрайер»), польских («капать», «коцать», «курва»), английских («шопошник» – магазинный вор, от английского shop, «хулиган», «шкет»), венгерских («хаза» – воровской притон, «мент» – плащ, накидка чиновников), французских («шпана», «шантрапа», «шаромыжник», «марьяжить», «шваль», «аржан» – деньги) жаргонизмов. 

Во второй половине XIXвека «блатная музыка» уже настолько цепко вошла в «рацион питания» варначьего сословия, что вся босота от мала до велика переняла байковую речь. А массовое знакомство с Сибирью в ходе движения народников, анархистов, эсеров-террористов, участников Первой русской революции и пр. возвратной волной привнесло в русский язык мощнейший пласт кандальной лексики. 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Это вынудило полицию и Охранное отделение засесть за изучение удивительной и затейливой семантики. Дабы господа городовые понимали, кто «срубил шмеля да выначил скуржанную лоханку и рыжие веснухи с путиной» (украл кошелек и вытащил серебряную табакерку да часы с цепочкой). 

Знаменитый Владимир Даль еще в 1842 году составил «Условный язык петербургских мошенников» (сохранился в рукописном варианте), где неславянских неологизмов было уже в избытке. В 1859 году «Северная пчела» опубликовала «Собрание выражений и фраз, употребляемых в разговоре с петербургскими мошенниками». В 1869 году этнограф Сергей Максимов выпустил «Тюремный словарь и искусственные байковые, ламанские и кантюжные языки». 

Свою лепту в изучение «музыки» внес лучший российский сыщик всех времен, начальник Сыскной полиции при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере Иван Путилин, издавший в конце XIXвека мемуары «Сорок лет среди грабителей и убийц» и специальный сборник «Условный язык петербургских мошенников». Со своими «клиентами» он разговаривал, как правило, один на один. На понятном им языке.

В 1908 году талантливый мошенник, ставший наблюдательным лингвистом в Таганской тюрьме, Василий Трахтенберг напечатал книгу «Блатная музыка. Жаргон тюрьмы». А уже через год Василий Лебедев и Яков Балуев издали «Словарь воровского языка» (несколько тысяч слов и выражений), ставшие настольными книгами для российской сыскной полиции начала века. Между прочим, лучшей в мире по раскрываемости преступлений, что было признано в 1913 году на состоявшемся в Швейцарии Международном съезде криминалистов. 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Как раз в уголовной лексике конца XIX – начала ХХ веков появились термины и выражения, без которых современный русский язык не обходится ни дня. 

К примеру, варнаки-каторжане-босяки в народном сознании постепенно перешли в категорию «блатных». 

Один из лучших отечественных знатоков уголовных нравов Фима Жиганец (в миру Александр Сидоров, естественно, ростовчанин) в своем исследовании пишет: «Собственно, и само словечко «блатной» (означавшее преступника), и «блат» (преступление) пришли в русское арго из еврейской среды – во всяком случае, через ее посредство. Вообще же корни «блата» лежат в немецком арго, где Blatte – одно из названий воровского жаргона, platt – свой, заслуживающий доверия. Как раз последнее значение было в русском жаргоне первоначальным. Александр Куприн в очерке 1895 года «Вор» («Киевские типы») писал: «Промежуточную ступень между ворами и обыкновенными людьми составляют «блатные», то есть пособники, покровители или просто только глядящие сквозь пальцы люди всяких чинов и званий. Сюда относятся: разного рода пристанодержатели, дворники, прислуга, хозяева ночлежных домов и грязных портерных». «Блатной» – это уже чисто русское производное (в польском произношении – blatny)».

Блатными стали те, кого раньше поголовно называли «мазуриками» со своими главарями «мазами». Ванька Каин, маз для своей шайки, предупреждал подельников: «Когда маз на хаз, то и дульяс погас» (когда атаман в избе, то и свет надо гасить, дабы не привлекать внимание). 

Владимир Даль выводил мазуриков от новгородского «мазурник», «мазурин», что обозначало обычного карманника, «мазурничающего» по мелочам в людных местах, на ярмарках, торгах, в портах. Живущего за счет копеечного «сламу» без претензии на особый статус в криминальном мире. 

К началу ХХ века термин «мазурик» совершенно утратил свой уголовный подтекст, став в обиходе синонимом плута, ловкача, прощелыги. Зато «блатные» окончательно утвердились в сознании обывателей как целая каста представителей государства в государстве. 

Всем известное и до боли родное определение уголовника – урка, уркан, уркач, уркаган. Его происхождение, как и множества других жаргонизмов, имеет массу версий. Но в XIXвеке это была устойчивая аббревиатура, обозначавшая «УРочного КАторжанина» - «урка». Так же, как в веке ХХ-м аналогичная аббревиатура «ЗАключенный КАналоармеец» превратилась в не менее родного «зэка». 

Урки на каторге выполняли рабочие «уроки» – норму, которую необходимо было сделать на руднике за день, чтобы спокойно вернуться в острог. Иначе следовало наказание вплоть до розог (отменены лишь в 1903 году). 

В «Записках из Мертвого дома» Достоевского читаем: «Я простился с Акимом Акимычем и, узнав, что мне можно воротиться в острог, взял конвойного и пошел домой. Народ уже сходился. Прежде всех возвращаются с работы работающие на уроки. Единственное средство заставить арестанта работать усердно, это – задать ему урок. Иногда уроки задаются огромные, но все-таки они кончаются вдвое скорее, чем если б заставили работать вплоть до обеденного барабана. Окончив урок, арестант беспрепятственно шел домой, и уже никто его не останавливал».

На каторге этот термин закрепился с ударением на последней гласной «уркИ», «уркОв». 

Народоволец Петр Якубович пишет в своих воспоминаниях «В мире отверженных»: «…Старательские. Работа рудничная за плату так зовется – сверх, значит, казенных урков… Казенному урку десять верхов выдолбить полагается». 

Оттуда же в центральную Россию пришел другой прошедший сквозь века термин «шпана» (испорченное французское «каналья», «ракалья»). 

Изначально «шпанкой» (в Сибири - «овечье стадо одного цвета»), «шпанской публикой» в России именовались простые арестанты-кандальники, известные как «золотая рота» - сброд, оборванцы, низшая каста уголовного мира. Выходцы из крестьянства, попавшие в заключение часто случайно, из-за бытовых преступлений. 

Влас Дорошевич в своей «Каторге» описывает её: «Шпанка» безответна, а потому и несет самые тяжелые работы. «Шпанка» бедна, а потому и не пользуется никакими льготами от надзирателей. «Шпанка» забита, безоропотна… «Шпанка» – это те, кто спит, не раздеваясь, боясь, что «свиснут» одежонку. Остающийся на вечер хлеб они прячут за пазуху, так целый день с ним и ходят, а то стащат. Возвращаясь с работ в тюрьму, представитель «шпанки» никогда не знает, цел ли его сундучок на нарах или разбит и оттуда вытащено последнее арестантское добро… «Шпанка» дрожит всякого и каждого. Живет всю жизнь дрожа».

Василий Трахтенберг уточняет: «Живя в одном помещении, дыша одним воздухом, питаясь одинаковою пищею, нося одинаковую одежду, ведя одинаковый образ жизни, думая об одном и том же, все эти люди, наподобие супругов, постепенно влияя друг на друга, делаются почти во всех отношениях похожими друг на друга; они приобретают одинаковые взгляды на жизнь, один передает другому свои недостатки, каждый «дополняет» другого, резкие различия между ними сглаживаются, и образуется «шпана». Зовется также «кобылкою». 


Фотограф Джордж Кеннан в одежде каторжанина

Однако уже в начале ХХ века из-за наплыва на каторгу еще более далеких от уголовщины политических заключенных и участников вооруженных восстаний уголовная «шпанка» перестала быть «панурговым стадом», открещиваясь от неблатных, и постепенно превращалась в «пехоту» босяцкого мира, её боевое подразделение и самую массовую категорию, потеряв суффикс «к» и став уже уважительно «шпаной». 

Хотя среди далекой от джентльменов удачи публики она приобрела массу уничижительных прозвищ: урла, шантрапа, шваль, шушера, шелупонь, босота, гопота и т.п. В то же время ни в заключении, ни на воле шпана больше не была ни презираема, ни гонима. Зато обратный путь по блатной лестнице совершили «жиганы», в современном просторечии являющиеся синонимом обычного уличного хулиганья. 

Происхождение этого термина исследователи выводят от углежогов и дровожогов на солеварнях, винокурнях, металлургических заводах еще петровских времен. Люди отчаянные, забубенные, работавшие на каторжных казенных предприятиях в любую погоду так, что спереди одежка на них от жара плавилась, а на спине от испарений покрывалась ледяной коркой. Жиганы долго не выживали в таких условиях, оттого и пользовались славой сорвиголов, которым терять нечего.

В середине же XIX века жиганами прозывались уже авторитетные каторжане, пользующиеся всеобщим уважением среди кандальников. 

У Всеволода Крестовского в «Петербургских трущобах» Кузьма Облако и жиган Дрожин ведут такой диалог:

«На то ты и жиган, чтобы всю суть тебе произойти; такая, значит, планида твоя, – заметил ему на это Облако, несколько задетый за живое этим высокомерным отношением к его сказкам.

– Жиган… Не всяк-то еще жиганом и может быть!.. Ты поди да дойди-ка сперва до жигана, а потом и толкуй, – с гордостью ответил в свою очередь задетый Дрожин. – Ты много ли, к примеру, душ христианских затемнил?

– От этого пока господь бог миловал.

– Ну, стало быть, и молчи.

– А ты нешто много?

– Я-то?.. Что хвастать – мне не доводилось, не привел господь, а вот есть у меня на том свете, у бога, приятель, тоже стрелец савотейный был за Буграми, так тот не хвалючись сам покаялся мне в двадцати семи. Вот это уж жиган – так жиган, на всю стать!»

Ростовский журналист XIXвека, работавший в 90-х годах в газете «Приазовский край», автор книг «Ростовские трущобы» и «По тюрьмам и вертепам» Алексей Свирский относил в то время жиганов к высшему разряду воровского сообщества – к «фартовикам». 


Типы каторжан. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Отсидевший двадцать лет в ГУЛАГе польско-французский коммунист Жак Росси в своем «Справочнике по ГУЛАГу» так классифицирует эту категорию босоты: «Жиган или жеган – молодой, но авторитетный уголовник, вожак». 

В песне Вили Токарева «Люська-Хулиганка» есть такие строки:

Я - жиган ростовский, я - жиган московский,

Я - жиган азовский, я король шпаны.

Урки все на цирлах ходят предо мною

Девочки вздыхают, лезут мне в штаны...

Однако уже на рубеже веков термин «жиган» начал приобретать более конкретные формы – неудачливый, проигравшийся вдрызг картежник. Влас Дорошевич в «Каторге» описывает жиганов как опустившихся, потерявших уважение заключенных, проигравших деньги, одежду, труд за год вперед, пайку хлеба за несколько месяцев, чье место на полу под нарами, предмет осмеяния всей каторги. 

Постепенно жиганы в России превратились в «куклимов четырехугольной губернии» – обычных бродяг с мелкоуголовными наклонностями, вызывавших не страх, а презрение у обывателей. 

В словаре Лебедева-Балуева уже значится: «жиганы – низший класс арестантской среды, тюремный пролетариат». 

У Аркадия Гайдара в повести «Р.В.С.» один из главных героев носил прозвище «Жиган», пугая им местных жителей, но скорее не как сорвиголова, а как прокаженный. В конце повести победившие с его помощью красные «написали ему, что «есть он, Жиган, – не шантрапа и не шарлыган, а элемент, на факте доказавший свою революционность», а потому «оказывать ему, Жигану, содeйcтвие в пении советских песен по всем станциям, поездам и эшелонам».


Фрагмент диафильма Р.В.С. Художник Р. Столяров

По сути, теперь уже «на цирлах» никто перед жиганами не ходил и уж тем более королями шпаны они не были. Жиганы скатились в уголовной иерархии с элиты до положения обычных «яманных сявок», жмурок-босяков. 

Тем не менее жиганы, в отличие от шпаны, сохраняли за собой «братское» уважение в преступном мире, хотя и не имели четко выраженной воровской специализации. 

Известный своим пренебрежительным разнообразием современный термин «лох» в «отверницком» (отвращенном) языке Руси Залесской обозначал обыкновенного мужика. В Толковом словаре Даля «лох» обозначается как обессиленный лосось, «облоховившийся по выметке икры». Исследователь пишет: «Лосось для этого подымается с моря по речкам, а выметав икру, идет еще выше и становится в омуты, чтобы переболеть; мясо белеет, плеск из черни переходить в серебристость, подо ртом вырастает хрящеватый крюк, вся рыба теряет весу иногда наполовину и называется лохом».

Впоследствии «лохом» карточные шулера начали называть жертву мошенничества, которую предстояло обжулить за ломберным столиком, а затем и любую простодушную потенциальную жертву преступления. 

В настоящее время «лохом», как для уголовного мира, так и в молодежной среде, является, по сути, любой человек, к этим мирам не принадлежащий. 

Более изучено сегодня происхождение жаргонизмов, определявших представителей закона. 

Терминам «мусор» и «легавый» мы обязаны официальным структурам полиции Белокаменной. Сотрудники того самого лучшего в мире Московского уголовного сыска носили на лацкане пиджака овальный значок, на котором был изображен карающий меч Закона острием вниз, как бы протыкающий восходящее солнце в обрамлении кумачовой ленты, с профессиональной аббревиатурой МУС. В советское время почти такие же значки-«меченосцы» появились у московского и ленинградского уголовного розыска (МУР и ЛУР). 


Значок сотрудника МУР

Памятный знак работника МУРа

Секретные же сотрудники, не желающие себя афишировать, уже за лацканом пиджака имели специальные жетоны с изображением бегущей собаки породы легавых – одной из лучших охотничьих собак. В нужный момент они предъявляли отворот пиджака официантам, дворникам, городовым, прислуге и пр., обязывая их к содействию. 

В «Списке слов воровского языка, известных полицейским чинам Ростовского-на-Дону округа», изданном в военном 1914 году, значится: «Мент – околоточный надзиратель, полицейский урядник, стражник или городовой».

Служители закона в холодное время года пользовались специальными накидками – ментами. У гусар (тоже термин венгерский) верхняя одежда называлась «ментик». Это и побудило «шпанскую публику» дать им презрительное прозвище «менты».

Естественно, что в разных регионах необъятной Империи блатная «музыка» звучала со своими местными «нотами». На юг России её приносили многочисленные «лишаки» (лишенные прав), «стрельцы саватейские» – урки, бежавшие с каторги. 

Здесь в эту симфонию добавлялись украинские, тюркские, греческие, армянские, еврейские, молдавские, цыганские, казачьи «аккорды», превращая её в целый лингвистический синкретизм. Свой сленг был у бурлаков (историк Аполлон Скальковский называл Ростов «бурлацким городом»), контрабандистов, чумаков, коробейников, портовиков, табунщиков и пр. К этому стоит добавить чисто донские, волжские, кубанско-запорожские, калмыцкие мотивы. 

В конце концов, «ростовский язык» (как и «одесский») со своей необыкновенной фрикативной турбулентностью и узнаваемой во всем подлунном мире согласной «гхэ» даже в блатной «музыке» заиграл собственными «октавами». 

Далеко не всегда то, что среди босяков в Центральной России означало одно, в Ростове подразумевало то же самое. «Музыка» со временем претерпевала изменения, и порой одно и то же слово приобретало прямо противоположный смысл. 

К примеру, среди ростовских «босовиков» вплоть до начала ХХ века словом «фараон» называли пьяную уличную шпану, пристававшую к прохожим, главным образом к девицам, промышлявшую мелким «гоп-стопом» (грабежами) и локальным мордобоем. В то время как во всей Европе «фараонами» слыли исключительно полицейские. Лишь после 1901 года, когда отгремела англо-бурская война, давшая России мощный прилив англофобии, Империя познакомилась с уличными «подвигами» буйного ирландца Патрика Хулигена. Его имя быстро стало нарицательным, позволив перекрестить в блатняков-«хулиганов» (или «чмундов») бывших ростовских «фараонов». А собственно «фараон» в значении «полицейский, городовой» в «ростовской музыке» не прижился. Здесь служителей закона именовали «духами», «михлютками», «бутырями», «фигарисами», «каплюжниками». 

Слово «баланда» в России известно, вероятно, каждому, включая тех, кто не удостоился удовольствия её хоть раз хлебнуть. Тюремная пища никого не оставит равнодушным.

В Ростове же «баландой» называли пустые разговоры, ерунду («не гони баланду»), с хлебом насущным не имеющую ничего общего.

Только здесь сакральный термин «бог» обозначал не «чистую, неведомую и крестную силу», а скорее наоборот – вожака бандитской шайки-«хоровода». Отсюда и распространенный на Дону с начала ХХ века и употребляемый поныне термин «боговать» (важничать, зазнаваться).

Ох, ты бог, ты мой бог,

Что ты ботаешь,

На дикохте сидишь,

Не работаешь. 

«Дикохтой» в Ростове называли столь часто преследовавшее мазурское племя чувство голода. 

В Центральной России и по сей день «волыной» называется огнестрельное оружие бандитов. В Ростове же это слово имело сразу два иных значения: воровской ломик-«фомка» и желание «заволынить» – затеять драку. 

Иногда «музыка» играла злую шутку, искажая термины из-за особенностей диалектов Севера и Юга.

Скупщиков краденого в северных столицах начала ХХ века величали «маклаками» (у Даля «маклачить» – сводить продавца и покупателя, плутуя при этом), «мешками», «блатаками» («Словарь жаргона преступников» С. М. Потапова, 1927 год) либо «блатокаями». Последнее особенно показательно, ибо редуцированный «блатокай» обозначает плохо расслышанный южный термин «блатер-каин» – барыга. 


Типы сибирских рабочих. Из коллекции снимков Джорджа Кеннана, 90-е годы XIX века

Северный «хипес» (вид вымогательства при участии «хипесницы»-проститутки) на Юге превратился сначала в «хипиш», а затем в «кипиш» – тревогу, волнение, опасность.

Петербургские сыщики-«зухеры» (в словаре Лебедева), в Ростове обозначали совсем другое – «зухеры»-сутенеры.

Воровской вопль «стрём!» (опасность) в Ростове исказился до «стрёмного» – в значении страшного, непривлекательного, постыдного. А из той же серии столичный «шухер!» на Дону стал и подавно своей противоположностью: «шухарный» – смешной, забавный, озорной. 

Впрочем, со временем и по всей России за счет массового роста варнацкого сословия и промышленного прогресса многие байковые «ноты» в музыке заменялись на иные. С середины XIXвека до конца первой четверти ХХ века прежние часы-веснухи превратились в «канарейки», «бока» или «бани», цепочки-путины – в «арканы», кошельки-«шмели» в «шишки», франкофонные воры-«жоржи» стали «торговцами» (вор пошел на дело – «пошел торговать»), рынок-«майдан» из торгового превратился в «майдан» в значении поезда. А «майданниками» в Ростове стали теперь не базарные жулики, обретшие здесь новое название «халамидники», а железнодорожные воры. 

«Фраера» из жертв преступников или обычных обывателей со временем стали «честными фраерами» – чуть ли не вторыми после воров в уголовной иерархии России. 

После революции и гражданской войны русский язык затопил поток всякого рода неологизмов, утянувший в омут и сам термин «музыка». Босяки, беспризорники и уголовники 20-х годов уже не пользовались «байковыми» напевами, а вовсю «ботали» (у Даля, «толочь грязь, болтать воду») по обновленной «фене». На ней же зачастую общались прошедшие тюрьмы и каторгу большевистские лидеры, командовавшие полубандитскими отрядами комиссары, досыта хлебнувшая дружбы народов новая пролетарская интеллигенция. «Музыкальный» ящик Пандоры был открыт, и пошла чесать языком губерния.

ОТВЕЧАЮ!

Лидия Павловна Рунова: При чем тут Северный жилой массив? Жаргон как раз преобладает в центральных районах Ростова. Багатяновский спуск, бывшие Парамоновские склады, все улицы ниже Центрального рынка и так далее. Ростов -папа был всем известен... И писать и говорить об этом можно бесконечно... ((
Комментарии (0)
- Пока еще никто не прокомментировал.
Нахальные известия
25.05.2019 23:24

В последнее время в мире распространяются браки, заключенные с минимальным количеством участников процесса. То есть жениться (или выйти замуж) на самом себе (за саму себя) стало юридически возможно и даже круто

24.05.2019 01:06

Всемирно известный британский уличный художник Бэнкси инкогнито принял участие в венецианском биеннале, но местные полицейские не поняли его искусства

23.05.2019 00:29

В российском Центробанке намерены добиться запрета продажи купюр, схожих с настоящими. Сейчас продавцы и изготовители сувениров не несут ответственности, ведь на купюрах указано, что они шуточные. Тем не менее случаи мошенничества с использованием таких купюр происходят почти ежедневно

23.05.2019 00:14

В России раскрыта деятельность шайки мошенников, работающих под видом медицинских работников. За время «лечения» им удалось обмануть свыше 11 тысяч человек, нанеся общий ущерб на сумму более миллиарда рублей. Правоохранительные органы возбудили уголовное дело по статье 159 УК РФ, по которой в настоящее время проходят 25 человек

21.05.2019 16:29

Сотрудники силовых ведомств провели обыски в кабинете и дома у заместителя губернатора Ростовской области Сергея Сидаша. Арест грозил заместителю губернатора с февраля, именно тогда правоохранители начали расследование обстоятельств обустройства территории вокруг ростовского футбольного стадиона

21.05.2019 00:47

Попытка побега из таджикской тюрьмы 19 мая 2019 года превратилась в вооруженное столкновение, в результате которого погибли, как минимум, 32 человека

Тёрочки
РЕКОМЕНДУЕМ ПРОЧИТАТЬ
Товар успешно добавлен в корзину